В съёмной комнате Кумысбековых списанный рояль занял почти половину площади. Вся комната — около пятнадцати квадратных метров. Так годы учёбы Кенжебека Кумысбекова вспоминали в семье; этот рассказ сохранила телепередача «Личность», посвящённая композитору. Инструмент купили на полученный гонорар и запомнили как главное домашнее богатство.
Рояль давал то, чего прежде не хватало: возможность заниматься у себя дома. За будущими оркестровыми партитурами стоял труд, для которого ещё предстояло найти место. Семейные воспоминания позволяют увидеть эту работу вблизи — от покупки инструмента до первого слушателя нового сочинения.
Инструмент для учёбы
К занятиям композицией Кумысбеков пришёл уже с опытом оркестранта. Он писал песни и перекладывал музыку для оркестра, в котором работал. Теперь учился у Евгения Брусиловского — композитора и педагога Алма-Атинской консерватории. Семейный рассказ в «Личности» связывает эту учёбу с повседневной нуждой: одна заработная плата, съёмное жильё, отсутствие собственного инструмента.
Днём Кумысбеков был на занятиях, вечером искал, где можно продолжить работу. Консерваторские классы предоставляли по расписанию. Без инструмента дома занятия зависели от того, когда освободится чужое помещение. Покупка рояля изменила сам порядок жизни: музыка получила постоянное место в комнате, которую семья занимала целиком.
На инструменте расходы не заканчивались. Деньги уходили на пластинки, ноты и партитуры — записи всех голосов музыкального произведения. Их покупка составляла такую же часть учёбы, как занятия в классе. Дома собиралось то, что можно было слушать, перечитывать и осваивать за клавиатурой.
Первый слушатель
Новое сочинение не сразу принимало окончательный вид. В той же передаче близкий домашний слушатель рассказывал, как долго Кумысбеков вынашивал каждую вещь. Затем приглашал послушать: проигрывал один вариант, предлагал другой, спрашивал о впечатлении и снова возвращался к музыке.
Собеседник не считал себя профессиональным музыкантом. Он говорил о внутреннем слухе и отвечал на то, что слышал, без разбора композиционных приёмов. Слушатель откликался на то, что музыка Кумысбекова звучала самостоятельно и не была похожа на сочинения других авторов. Кумысбеков искал отклик и у человека, которому предстояло просто слушать.
В домашнем рассказе между замыслом и готовой музыкой помещаются долгое обдумывание, разные варианты и разговор с близкими. Кумысбеков слушал их отклик, прежде чем вернуться к работе над сочинением.
За нотами приходили домой
Музыканты встречались с Кумысбековым и за пределами консерватории. Один из профессиональных собеседников «Личности» вспоминал, как бывал у семьи, брал ноты, работал над музыкой и пил с композитором чай. Разговоры продолжались во время совместной работы и встреч в кафе. Известный автор оставался доступен человеку, которому были нужны его партитура и совет.
Через эти встречи домашний труд выходил к исполнителю. Нотный текст можно было унести с собой; о музыке — поговорить с самим автором. В воспоминании собеседника ноты и человеческая близость остались рядом: он запомнил и работу, и простоту общения.
Рояль когда-то пришлось вместить в половину маленькой комнаты. Позднее семейная память сохранила гораздо больше этого предмета: часы учёбы, покупки нот, поиски верного варианта, первых слушателей и музыкантов, приходивших домой. Большая оркестровая музыка имела эту повседневную меру — труд одного человека, который учился слышать и давал услышать другим.